Приехав, Гарик по- хозяйски принялся за дело. Он осмотрел все дома в селе, выставленные на продажу. От его дотошного взгляда ничего не ускользало: он с энтузиазмом залезал и на чердак, и спускался в погреб, смотрел крыши и забор, площадь земли, сады и состояние плодовых деревьев в них. Не стесняясь, задавал конкретные вопросы.
То, что нравилось, было необоснованно дорого; объекты, приемлемые по цене - не устраивали.
Сложив в уме «дебет с кредитом», на общем собрании решили, что строиться надо в родовой усадьбе.
Юля радовалась, глядя на своего второго мужа. Даже скептик баба Зина и то поддалась его чарам.
– Какой у тя, Зинка, новый зять-то! Деловооой! Глянь, городской, а все знает! - С нотками зависти говорили бабе Зине ее старушки - подружки, от вездесущих глаз которых не ускользала ни одна деталь.
– А то! - с нотками хвастовства отвечала своим подружкам- старушкам горделивая баба Зина. - И добавляла: Он и внука маво старшего на хорошую работу устроил!
Да и Юлия начала задирать нос вверх.
Когда они с Гариком выходили в магазин за покупками или прогуливались по селу, она шла, взяв мужа под руку, вскинув голову и свысока поглядывая на окружающих.
Весь ее вид говорил, будто она выиграла в лотерею миллион или ее назначили главой компании «Газпром».
Женщины, глядя им вслед, ухмылялись и шушукались.
– Ишь, нос задрала, ходит как! - с раздражением говорила Нинка Лидке.
– Да уж, нечего сказать, - поддакивала Лидка Нинке. - Увела чужого мужа, еще и хвалится! Совести нет совсем.
– Не хотел бы, не ушел и тем более не женилси!- оправдовала Юлю школьная подруга, - вам- то што?
– Да ниче! - Тут, бабоньки, хвалиться нечем, посмотрим, как будут жить. Вон, Генка Пронин ушел от своей, переехал тож в Дубки, а теперича назад пришкондыбал. К Машке своей просится.
– Неужто! - с интересом восклицали сельчанки.- Почем знаешь?
– Вчерась пришел стучит, а она не открывает. Он кричит: «Маш, открой», а она молчала - молчала да как крикнет в окно: «Иди туды, откудова явилси!» Он: «Нну, пусти , Христом Богом прошу!»,- а она ему: «Катись к своей доске тщедушной, не пушшу!»
Женщины смеялись, вспоминая, как картинно и гордо уходил Генка к своей полюбовнице с чемоданом, так же, задрав голову, а Маша держалась-держалась, ругалась, а поздним вечером полсела слышало, как она дома голосила, рыдала от горя и позора.
Потом крупная и дородная Маша ничего не ела, худела, да так и не похудела. И с тех пор худенькие женщины ее враги.
– Иш, гад, вернулси! Не прошло и года - язвили сельские бабоньки. – Видать на «доске- то» твердо да неудобно, не то, что на Машкиной «перине»! Ахахаха!
– И то правда, - кивая головами, бойкие бабенки поддакивали друг дружке. - Неймется им всё. Есть «мягкий вагон», а этим дурням «плацкарту» подавай, да ишшо боковушку!
Вволю насмеявшись над незадачливыми мужиками, сбившимися с пути, женщины закончили разговор и стали расходится.
Продолжение следует...
